Обновление от 10.05.2014! На сайт добавлено более 100 видео о Белле Ахатовне Ахмадулиной.


Передачи


Читает автор


Память о Белле


Новости


Народная любовь


Избранное:

Статьи

Белла АХМАДУЛИНА - Блаженство бытия

Обрадованная и ободренная недавней беседой с Вами (по телефону), я, с тяжкими умственными затруднениями, всё же превозмогла ответное неприязненное сопротивление компьютера и перепечатала стихи, которые сначала предлагаю лишь Вашему вниманию и затем, по Вашему усмотрению, вниманию журнала.

Я думаю, что стихи эти настойчиво нуждаются в авторских пояснениях хотя бы из предусмотрительной вежливости к предполагаемым читателям, из коих Вы — первый и весьма для меня важный. Форма доверительного и простодушного письма была дозволена Вами и выбрана мною по нескольким причинам. Во-первых, мне приятно и отрадно писать Вам от руки, пером, как я всегда пишу, прежде чем прибегнуть к надменным услугам современной техники. Кроме того, было бы излишне самонадеянно и развязно обращать ко множеству воображаемых читателей истолкование стихотворений, которые пока не известны редакционной коллегии журнала, совершенно не обязанной их одобрить и опубликовать.

В особенной степени само просит разъяснений сочинение, названное “Шесть дней небытия”. Это — несколько больное, в литературном и житейском смысле, место, во всяком случае, для близких мне людей, поэтому я не предавала стихи огласке с конца прошлого года и перечитала и завершила их совсем недавно, из положения удовлетворительно благополучного, удостоверяющего угодный мне и многим Happy end. Я полагаю, что всё может быть описано и воспето, кроме последнего мгновения бытия, помысел о котором не возбранён и приличествует человеку и сочинителю. Само наличие стихотворения, по-моему, оснащает его не загробным, а вполне жизнеутверждающим и жизнерадостным смыслом, не должным никого опечалить.

С Вашей легкой и милостивой руки журнал “Знамя” опубликовал подборку стихотворений, условно нареченную “Глубокий обморок”. Затруднение в том, что у медицины есть для этого состояния другое категорическое название, оно звучит, если и привычно, всё же в некоторой мере зловеще, а мне не хотелось никого стращать, напротив. Ссылку на соучастие Бога я не однажды слышала в пределах больницы и по другим поводам, впрямую меня не касавшимся.

Впоследствии великодушные врачи, уже терапевты, не оставляли меня заботой и присмотром, я отвечала им пылкой приязнью и сочувствием. Мне довелось полюбить всех служащих больницы: подательницу еды, которая казалась мне праведной и вкусной, мудрого осанистого лифтера, добродушных охранителей входа. Эти признания могут показаться елейно идиллическими или благодарственно подобострастными, но в них нет лукавства. Понятно, что, очнувшись от столь Глубокого обморока. пациент ощущает столь же глубокое сентиментальное благодушие, нежность к белому свету и его обитателям.

Особенно близко к сердцу приняла я ближайших мне: всех сестер и санитарок, многие из которых трудно проживают в Кимрах и добираются до Москвы самой ранней электричкой. Таня Быкова — реальное, чрезвычайно милое лицо, чудесный русский характер, сохранивший благородную кимрскую старинность, когда-то знаменитую, теперь повреждённую и оскудевшую, к счастью, не совсем. Многим моим больничным знакомцам я посвящала и дарила стихи, в основном — легковесные шутливые ямбы, им и принадлежащие.

Врачи хорошо знали, что по ночам, в нарушение правил, я сочиняю, но снисходительно, словно не замечая, не запрещали мне пожизненной, понукаемой кофеином, привычки.

Память невольно возвращалась к былому беспамятству, обдумывая и осязая возможные варианты его шестидневья.

Пререкание с Некоторыми чтецами, смещающими ударение на слово в конце строки с важнейшего слова, кажется мне безобидным, тем более что я робко и заискивающе не скрывала моего слухового мнения от — повторяю: Некоторых — исполнителей, услышанных мною в разное время.

О страдалице, найденной в снегу и доставленной в больницу прохожими, ярко рассказала мне ночью горестно плачущая Таня, живущая в Кимрах. С этим древним, когда-то величественным и благонравным селом, ныне бедным и небеспорочным городом, прочно свёл меня пристальный пунктир прерывистой, но непрерываемой связи.

Мысль о Пушкине сопутствует мне едва ли не постоянно, при этом я редко решаюсь тревожить Его имя и обхожусь бережными намёками, надеюсь — прозрачно понятными. С той же осторожностью я учтиво и внимательно открывала прошлогодние (в прошлом веке) Юбилейные торжества в Петербурге: обильные поэтические чтения накануне и сам праздник 6 июня.

Упомянутую мысль всегда, при встречах и в отдалении, разделяет со мной или, может быть, возглавляет Андрей Битов, драгоценный писатель и собеседник. Называя его “моим” в предъявленных журналу стихах, я нисколько не претендую на чрезмерность дружбы. Сдержанность в изъявлении дружеских чувств, изначально и навсегда предписанная Булатом, соблюдается в близком мне кругу. Пожалуй, обыкновение присоединять к милым мне именам местоимение “мой” — непроизвольный прямой перевод грузинского “чемо”, лаской относимого к близким людям: “чемо Гия”, “чемо Гурам”, “чемо Манана”. “Чемо Сакартвело” — моя Грузия, впрочем, это моя географическая и грамматическая вольность, местоимение, присваивающее в имение заповедное место земли.

Больница для сирых и неимущих была учреждена благотворителем Кондратием Федоровичем Солдатенковым, открыта и освящена в 1911 году, после 1917 года переименована в честь доктора Боткина, умершего в предыдущем веке. Благодарственная доска в память К. Ф. Солдатенкова появилась много лет спустя, гуляя по больничному двору, я относила к ней цветы.

Признавая несовершенство стихотворений о моей Боткинской седмице, я не умею от них отказаться.

Разумеется, не все стихи — госпитального происхождения, некоторые написаны в Малеевке в холодном мае прошлого года и столетия, некоторые — дома, на житейской и художественной кухне. Расположены они не в хронологическом порядке, а в соответствии с иной, ощутимой мной логикой, облегчающей их прочтение. Слова Пушкина обычно выделены курсивом.

Стихотворение “Воспоминание” объясняю с тяжёлым и горьким чувством. Оно соответствует названию и чётко имеет ввиду яркий день раннего лета в предпоследний год войны. При жизни матери, с которой, в моём взрослом возрасте, разлучали меня мучительные болезненные разногласия, оно лежало в столе. Как в волшебном фонаре, коего была когда-то счастливым обладателем, вижу нежнейшую, ранящую быстротечность свежей цветочной желтизны, смуглые кирпичные руины разрушенной церкви, ещё молодую, стройную мать, её руку с хрупким музыкальным запястьем, бумажно-серебряного слона, украденного из коробки с ёлочными игрушками и подкинутого в траву для фальшивой счастливой находки. Так же я иногда поступала и с деньгами из взрослой сумки, чтобы вернуть их матери или бабушке под видом обогащающего подарка сторонних доброжелательных сил. Мать пожаловалась отцу в письме на фронт, он написал мне суровое послание, мои преступные забавы навсегда прекратились.

Большими буквами, например: “рАждать”, преднамеренно выделены вологодские или иные акценты.

Прочие стихи, при видимой замысловатости, по-моему, могут быть поняты без навязчивых комментариев. К письменным словам Пушкина, обращенным к Вяземскому, о долге поэзии пребыть Глуповатой. я часто с обожанием взываю, себе в укор и в назидание.

Дорогая Наташа, я, как всегда, благодарю Вас за Вашу чуткую и терпеливую благосклонность ко мне, нисколько не желая ею злоупотреблять. Пожалуйста, поступите с письмом по Вашему умному и многоопытному усмотрению, если оно пригодится Вам или журналу.

Позвольте с любовью и признательностью пожелать Вам многих радостей, утешений и успехов.

6 сентября 2000 года и всегда

Ваша Белла Ахмадулина