Обновление от 10.05.2014! На сайт добавлено более 100 видео о Белле Ахатовне Ахмадулиной.


Передачи


Читает автор


Память о Белле


Новости


Народная любовь


Избранное:

Статьи

Промельк Беллы. Булат Окуджава

Одна из самых главных наших с Беллой дружеских привязанностей – Булат Окуджава.

Булат как магнит притягивал к себе окружающих, но при этом был довольно замкнут и всячески ограждал себя от посягательств на его внимание и время. Люди, которые хотя бы раз слышали песни Булата, становились его страстными поклонниками, но сам он всегда держал “оборону сердца”, ни перед кем не открывался душой. Он прожил непростую жизнь. В ней были и опыт существования с клеймом “сын врага народа”, и тяжелейшее испытание войной: окопы, бои на передовой, ранение, полученное под Моздоком, военный госпиталь; затем – годы, когда он постигал мудрость жизни, заставив себя учиться и учительствовать в сельской школе.

Булату постоянно сопутствовала бедность, порожденная его несуетным существованием и тем, что он не сделал ни одного ложного шага, не пытался прибегнуть ни к каким уловкам, чтобы улучшить свою жизнь. Лишь неожиданное открытие самого себя как творца и поэта-барда позволило Булату стать тем, кем он стал.

Впервые я увидел и услышал Булата в 1959 году в Ленинграде, в мастерской Валерия Доррера, известного художника театра. Мастерская находилась в доме, где когда-то гремело кафе “Бродячая собака”. Дом смотрел на площадь Искусств, а из окна мастерской можно было выйти на крышу и разглядывать панораму города между громоздившимися на крыше печными трубами.

В этой мастерской и собрались актеры приехавшего на гастроли “Современника” во главе с Олегом Ефремовым, чтобы встретиться с Булатом Окуджавой.

Мне это имя ничего не говорило, хотя я сразу заметил, что многие подпевали ему во время выступления:

Когда мне невмочь пересилить беду,

Когда подступает отчаянье,

Я в синий троллейбус сажусь на ходу,

В последний, в случайный…

Выглядел Окуджава очень колоритно: худенький и хрупкий, с пышной курчавой шевелюрой. Пел он много, щедро и как-то удивительно органично. Было видно, что ему хочется и нравится петь. Ему беспрерывно аплодировали.

Меня поразило услышанное: ни с чем подобным я никогда раньше не сталкивался. Каждый, кто слушал Булата, находил в его песнях отзвук своего собственного сокровенного переживания. Стихи его поражали новизной, а образы трогали душу. Слушатель зачастую не мог предугадать развитие сюжета, волнующего своей тайной:

Девочка плачет: шарик улетел.

Ее утешают, а шарик летит.

Девушка плачет: жениха все нет.

Ее утешают, а шарик летит.

Женщина плачет: муж ушел к другой.

Ее утешают, а шарик летит.

Плачет старушка: мало пожила…

А шарик вернулся, а он голубой.

Окуджава тогда словно почувствовал мой эмоциональный порыв; мы познакомились и стали друзьями на всю жизнь. Завязавшаяся дружба сыграла в моей жизни значительную роль, особенно после нашей встречи с Беллой. Мы все трое оказались на перекрещении этих отношений.

Булат был старшим товарищем для всего нашего поколения. Человеком очень значительным, суровым и сдержанным в проявлении своих чувств. Быть может, Булат тоньше и лучше всех нас ощущал жестокость и трагизм жизни. “Тайна личности”, несомненно присутствовавшая в его образе, которую нам всегда хотелось разгадать, заставляла Булата пребывать в состоянии глубокой серьезности и отстраненности от всех житейских вопросов. Думаю, этой тайной стал для Булата крест его памяти, который он с огромным достоинством нес по жизни:

Лишь выстрел треснул в тишине.

Давно тот выстрел отзвучал,

Как эстафету прежних дней

Сквозь эти дни ее несу.

Наверно, и подохну с ней,

Как с трехлинейкой на весу.

Это мучительное переживание заставляло Булата снова и снова обращаться в стихах к своим украденным у жизни молодым родителям. К отцу, Шалве Степановичу, которого

И нету надгробья, и памяти негде над прахом склониться, рыдая…

И к матери, Ашхен Степановне, вынесшей семнадцать лет сталинских лагерей:

Ты сидишь на нарах посреди Москвы.

Голова кружится от слепой тоски.

На окне – намордник, воля – за стеной,

Ниточка порвалась меж тобой и мной…

Годы спустя, читая прозу Булата, я и в ней видел, как влекло его неудержимое желание осознать, что же все-таки произошло в его жизни. В рассказе “Девушка моей мечты” (1985) он так напишет об их встрече, удивительно точно, с огромной любовью рисуя образ матери:

“Я усадил ее и заглянул ей в глаза. Эти большие, карие, миндалевидные глаза были теперь совсем рядом. Я заглянул в них. Готовясь к встрече, я думал, что будет много слез и горьких причитаний, и я приготовил такую фразу, чтобы утешить ее: “Мамочка, ты же видишь – я здоров, все хорошо у меня, и ты здоровая и такая же красивая, и все теперь будет хорошо, ты вернулась, и мы снова вместе. ” Я повторял про себя эти слова многократно, готовясь к первым объятиям, к первым слезам, к тому, что бывает после десятилетней разлуки. И вот я заглянул в ее глаза. Они были сухими и отрешенными, она смотрела на меня, но меня не видела, лицо застыло, окаменело, губы слегка приоткрылись, сильные загорелые руки безвольно лежали на коленях. Она ничего не говорила, лишь изредка поддакивала моей утешительной болтовне, пустым разглагольствованиям о чем угодно, лишь бы не о том, что было написано на ее лице. “Уж лучше бы она рыдала”, – подумал я. Она закурила дешевую папиросу. Провела ладонью по моей голове. ”

Чувство безысходного сиротства не покидало Булата. И он хорошо понимал, кому обязан одиноким детством, тяжелой юностью, искореженной жизнью всего своего поколения:

Собрался к маме – умерла,

К отцу хотел, а он расстрелян...